ДИТРИХ

Этот рассказ был написан на литературный конкурс Туминдхейма в 2005 году. Или даже в конце 2004. Занял первое место.

Пролог

Конь осторожно переступал раскинувшиеся в самых неживописных позах трупы, которые еще сегодня утром были живыми людьми. Осторожно косясь на бродящих мародеров и фыркая от острого запаха крови, он все-таки пробрался к открытым теперь воротам города. После жаркой сечи, в которой объединенное войско окрестных баронов сняло осаду, всем нашлось дело. И только всадник, мужчина в открытом шлеме, вороненой кольчуге, мечом на поясе, да с арбалетом за спиной, да еще идущий рядом с ним русоволосый парень в простом крестьянском платье, но тоже с арбалетом в руках, казались отвлеченными от общего ликования и суеты. Они целеустремленно двигались в город, причем всадник что-то тихо говорил пешему собеседнику, а тот только кивал изредка, да посматривал по сторонам.

Всадником был Дитрих Граубе, пятнадцать лет назад ушедший служить в армию Его Величества, прошедший четыре войны, первые три – в легкой пехоте, а последнюю – конным арбалетчиком.

- Вот ты крутишь башкой, а ты не крути, - говорил Дитрих своему собеседнику. - Ты меня слушай, мне уж тридцать годков минуло. Если своей головы нет, валяй в армию. Там все поймешь.

- Хорошо, Дитрих, я понял, - кивнул в ответ на эту фразу русый паренек. – Давай, езжай домой. И удачи тебе.

Тут пеший и конный миновали-таки ворота города. Дитрих заспешил в сторону ремесленных кварталов, а русоволосый парень перехватил арбалет поудобнее и долго смотрел ему вслед.

Часть 1. Солдат

Дитрих Граубе, бывший конный арбалетчик Его Величества, подъезжал к родному дому и не узнавал его. Вместо деревяной развалюхи стоял большой каменный двухэтажный дом с высоким забором, а перед домом висел большой щит с надписью “Брони и щиты. Граубе и сыновья”. Если бы не эта вывеска, то, пожалуй, опытный вояка, прошедший четыре полные кампании, и заробел бы постучать, подумал бы, что ошибся. Но фамилия на щите явно указывала на то, что теперь так выглядит его родной дом. И он постучал. Дверь открыл молодой парнишка лет семнадцати-восемнадцати. Увидев сурового воина в доспехах и при оружии, он нисколько не смутился и бойко затараторил.

- Заходи, храбрый воин и выбери себе доспехи по вкусу. Я вижу ты сражался за наш славный город и у тебя совсем неподходящие твоей силе и умению наручи. Я могу предложить тебе…

- Погоди, парень, - отстановил его Дитрих, - ты, вообще, кто будешь?

- Я, - немного растерялся от такого вопроса торопыга, - Отто Граубе, сын хозяина. А что?

- Да, брат Отто, - протянул, улыбаясь, Дитрих, - тебе было 2 года, когда я ушел в армию. Немудрено, что я тебя не узнал.

Нескольно мгновений висела тишина, затем Отто истошно завопил:
- Батяня! Дитрих с войны вернулся!

Через какие-то полчаса Дитрих с Отто и отцом уже сидели за столом, на который шустрые сестрицы Гертруда и Эльза выставляли небедное угощение. Глядя на молодых, хорошеньких сестриц-близняшек и произведя в уме нехитрые подсчеты, Дитрих сообразил, что им уже по восемнадцать лет и вполне пора замуж.
– Да, - подумал он, - давненько я не был дома.
А в это время отец рассказывал:
- А жену я схоронил в аккурат через год после того, как ты в армию ушел. Дела в гору пошли, нашлись добрые люди, помогли, два барона в постоянных покупателях у меня сейчас, почитай, все заказы на дружины свои мне отдают. А осада эта - седьмая за десять лет. Страшно, сыновья-то на стену ходят, как все, но прибыльно. Народишко бронями как бешеные перед осадой закупается. Вот и сейчас, почитай, пустая лавка. А Ганс с Вольфгангом, оболтусы, видать, со стены крепостной слезли и в кабак сразу. Победу празднуют. Отто вот пока не берут и то хорошо. Да вот и славно, что ты живой. Теперь ведь никого из братьев-то твоих в армию не пойдет – ты у нас за семью служишь. То есть служил, конечно. А они хорошие помощники, Людвиг-то, почитай, мастер уже не хуже меня.

- Погоди, бать, – прервал отца Дитрих. Людвиг был вторым братом, сейчас ему уже двадцать пять должно было стуктуть. – Отто тут, Ганс с Вольфгангом на стене были, а Людвиг-то где?

- Да уехал он с торговлишкой. У нас же граница недалеко, он собрался с караваном, взял своих броней да моих чуток, да и уехал. А брони у него бывают необычные, он у меня с выдумкой, вечно что-нибудь особенное придумает. Господа рыцари интересуются.
Так, неспешно, за обедом, текла беседа. В конце концов Отто спросил о том, что Дитрих думает делать.

- Отдохнуть хочу, братишка, - ни на секунду не задумавшись, ответил Дитрих. Мечты о том, что он будет делать, когда вернется домой, грели его последние два года и говорить об этом было не впервой. Сколько раз старые солдаты делились мечтами об этом сладком времени: “А вот дома я…” - Просто отдохнуть хочу. Жалованье свое я не прокутил, а еще и с наваром вернулся – везет мне в кости. Да тут еще эта войнушка прямо перед домом родным очень кстати оказалась. Я же вольным наемником как бы получился. Когда в армии-то служишь, ведь и не поглядишь толком, что там на поле боя осталось – все пехоте достается да обозным. А тут… Видал мешок на лошади? Вот. Там-то кое-что и лежит. Так что месяц-другой отдыхать буду. Дом себе куплю, может, хозяйку присмотрю, а там, глядишь, и торговлишку открою или наемный отрядик сколочу – караваны охранять…

Наутро Дитрих проснулся с тяжелой головой. Он помнил пиво, потом баньку, растопленную шустрыми сестрами, потом еще пиво и как вернулись из кабака подгулявшие братья – родного города защитнички. Затем что-то пили еще. И вот - наступило очередное утро, первое утро свободной и вольной жизни относительно небедного отставного воина. Для начала надо бы сходить, разведать здешние трактиры, да кое-что из заветного мешка стоит превратить в деньги поскорее.

От этих неспешных мыслей Дитриха оторвал тихий шорох возле двери. Оглянувшись, он увидел любопытную рожу Отто, который заглядывал в комнату. Махнув тому рукой, приглашая зайти, Дитрих стал влезать в какие-то чужие штаны, висевшие на стуле рядом с белой (тоже не его, у него такой в жизни не было) рубашкой. Когда с одеванием было покончено (все пришлось впору, даже удивительно) он оглянулся и увидел, что в комнате, кроме Отто, стоят и Эльза с Гертрудой, и Ганс с Вольфгангом. Все младшее поколение в сборе, Людвига не хватает.

- Это, значит, вот, - начал здоровяк Ганс, - какое у нас к тебе, брат, дело есть. Разговор, значит. Тут, эта, значит, дело вот такое вот…

- Так, Ганс, - перебил брата Отто, - ты, конечно, старший, но уж давай я расскажу…

- Братец Дитрих, - перебивая младшего, - защебетала то-ли Эльза, то ли Гертруда, поди их разбери, одинаковых, - а ты хороший воин, да?

- Погодите все!, - рыкнул Дитрих и все примолкли. – Так, Вольфганг, расскажи ты все по порядку. Остальные – молчите.

- Хорошо, - молчун Вольфганг наморщил лоб. – В общем, дело простое. Караван, с которым ушел Людвиг, идет в Аргилл неделю и два дня. Там ярмарка была три дня. Еще девять дней назад. Ну, плюс пара дней сборы-разговоры. На все про все двадцать три дня. Он уже третий год на эту ярмарку ездил с нашими и всегда на двадцать второй день возвращались. А сейчас уже тридцать дней прошло. Батяне говорим, а он что сделает? Руками разводит. Нас он не отпустит, подмастерья мы пока с братьями, да и воинскому делу толком не обучены. Ты вчера когда уснул, мы и подумали, может, ты, Дитрих, съездишь да узнаешь, как там брат наш? Дела у тебя особого нет сейчас, а верхами ты быстро обернешься.

Так и вышло, что на следующий день после победного и так давно желанного возвращения в родной дом, Дитрих Граубе, бывший конный арбалетчик короля, скакал по пыльной дороге от родного города. Правда, на руках его красовались новые, и гораздо более прочные наручи, а голову прикрывал великолепный, штучной работы шлем с меткой пропавшего мастера Людвига, его родного брата. И не было, да и не предвиделось орущего десятника или сотника. Так что жизнь, по сути, была не такой уж плохой штукой.

Миновав уже дочиста разгабленный обоз осаждающих, (о том, что он был тут, напоминали только остовы телег да недособранная осадная башня) Дитрих все дальше удалялся от города по дороге на Аргилл. Впереди его ждала граница королевства, за которую унесло его пропавшего брата, единственного из всех, кто мог его помнить и помнил обязательно. Почему-то это сейчас казалось очень важным, чтобы кто-то узнал его первым.

Часть 2. Странник

Мил Рославич, граничный страж удельного князя Южоры Мудрого, которого что воины, что смерды княжеские все больше за глаза мудерым кликали, все в основном за пристрастие к девкам дворовым, наблюдал из схрона за мостом. Речка Сбруевка здесь была границей между княжескими землями и соседним королевством. Дежурство протекало спокойно. Поговаривали, что в ближайшем городе, что на той стороне и откуда изредка приходили в княжий град Аргилл купеческие караваны да путники, случились враги и идет осада. Понятно, что никого было не видать. И тут, прервав беспечное щебетание пичуг, вдали, с того берега, показался всадник. Кольчуга и арбалет с мечом сразу заставили Мила насторожиться. Переехав мост, всадник подъехал к придорожному камню, и, наморщив лоб, стал читать надпись.

“Иш ты, грамоту знает” - про себя удивился Мил, натягивая тетиву и вслух произнес:

- Ты это, мил человек, кто таков будешь и по какой надобности в княжество наше приехал?

Внимательные глаза всадника оторвались от камня и быстро окинув окрестную листву, безошибочно уперлись в схрон, где сидел Мил. Мил тут же дал себе слово после всего спрятать схрон получше – негоже, чтоб так быстро его всякая тать находила, так и жизни немудрено решиться.

- Добрый страж граничный, - немного ломано, но вполне внятно на родном языке Мила ответил всадник, - зовут меня Дитрих Граубе, родом я оттуда, - тут он махнул рукой назад, за спину, - а дело у меня спешное да личное. Брата пропавшего я ищу. А пропал он в вашей стороне. Вот потому и приехал.

- Ты это что же, - обозлился Мил, - харя твоя чужеземная, землю нашу хаять вздумал? У нас тут не как у вас, спокойно все и люди зазря не пропадают.

- Ну как же не пропадают, - все так же спокойно и не притрагиваясь к оружию проговорил незнакомец, - если вот уже на ярмарку в Аргилл десятка два дней тому или около прошел караван большой с нашей стороны, да назад до сих пор не вернулся, это как?

- Акстись, Дитрих как тебя там, - Мил от возмущения вылез из схрона и пошел к камню и всаднику, - что ж ты метешь? Я с ребятами тут у князя четвертый годок на заставе этой сижу. И каравана ни десяток дней, ни два, ни три назад не было никакого. Я тебе скажу, что последняя телега, с которой пошлину брать положено, здесь проходила в Древне, а уж с той поры и Травень и Цветень прошел. Семь десятков деньков, не меньше.

Путник нахмурился, внимательно глядя на Мила. Как бы оценивал, стоит ли верить тому, что тот говорит, или погодить чуток. В это время с другого конца дороги послышалось знакомое ржанье Рыжика и появился во всей красе Любим Лихославич, сменщик Мила. Подъехав к собеседникам, Любим кивнул Дитриху и, обращаясь к Милу, спросил:

- Кто таков?

- Да вот, - отчего-то вдруг расхотелось Милу рассказывать Любиму снова что да потому, - путник к нам. Давай Рыжика-то. Поеду, провожу его малость, а то в Гнилом Лесу заплутает.

- А-а-а…, - протянул Любим, - ну и хорошо, что путник. Осаду, гляди-тко, сняли вы?

- Да, - вмиг оживился Дитрих, с появления Любима отстраненным взглядом упиравшийся в камень, - сняли. Скоро, ребята, караваны по вашему мосту зачастят. Припасы-то в городе вышли почитай все.

- А это и хорошо, а это и прибыльно, - пробурчал Любим, уже удаляясь пешком в сторону схрона. Милу захотелось было предупредить его о том, что схрон надо поменять, но он вдруг плюнул, вскочил на коня и бросил Дитриху:

- Едем, что ли?

- Едем, - коротко ответит тот. И они поехали.

- Ты на название внимания не обращай, - через малое время уже рассказывал попутчику Мил, - никакой он не гнилой. Гнилой Лес, он так с дедовских времен был назван. Дедуня мне рассказывал, что там нечисть водилась жуть какая страшная. Уж тогда-то людишек пропадала – пропасть. Деревнями гибли. Мальцом был, верил. Боялся очень. Потом подрос, решил, что дед присочинил, чтобы мы, сорванцы, его слушали. Ан нет, на службе у князя нашего, Южоры, есть ученый человек. Так тот доподлинно нам рассказывал, что нечисть водилась, и что деревня одна, Вощинка, и вправду вся в одну ночь перемерла незнамо от чего. После чего зачем-то князь велел нам носить это вот, - и Мил, сам не понимая, чего это он так разоткровенничался, добыл из тула заветную стрелу, а из ножен – нож. Нож был целиком из серебра, наконечник стрелы – тоже. Само же древко было из самой лучшей осины.

- Неплохие вещички, - одобрил Дитрих, скосив любопытный взгляд. – Да ты спрячь, денег поди немалых столько-то серебра стоит. Скажи-ка лучше честно, мог через вашу заставу невеликую караван проскочить?

- Да мог, конечно, - и снова Мил, сам того не желая, развязал язык, чего за ним, вроде бы, и не водилось вовсе. – Все Любим да Крут. Парочка. Несколько раз уже подлавливали мы их на том, что дрыхнут на посту, окаянные. Уж обещали и князю на них пожаловаться. Так что если ваши ночью проходили, да еще и не горланили в три голоса, вполне могли в их дежурство пройти. Мимо меня бы или там Добрыни – нет, а вот мимо этих сонь змеище трехголовый пролетит – не услышат.

Милу странно нравилось беседовать с эти чужеземцем. Он мало что о нем узнал, а уже рассказал, чем занят батяня, да как живут князь с княгинею (ой, плохо, княгиня дюже серчает за девок на князя-то), да какая красавица живет в соседней деревне. Неизвестно, что бы еще успел поведать Мил своему нежданному попутчику, как начало смеркаться. Вообще-то, в путь смененному полагалось двигать только утром, чтобы миновать Гнилой Лес до темноты (по старой памяти его, все же, побаивались) и почему Мил вдруг поехал сейчас, с Дитрихом, а главное, почему Любим не напомнил ему о строгом княжеском наказе, было непонятно. И только Мил начал серьезно задумываться о том, что как-то странно он начал себя вести – как из схрона вылез, что, кстати, тоже было строго запрещено и опасно, в придачу, как за поворотом лесной дороги они увидели труп.

Все мысли о своем странном поведении махом вылетели у Мила из головы. Он не соврал Дитриху, в княжестве и впрямь было спокойно. И тут – смертоубийство. Не иначе, завелись в Гнилом Лесу разбойнички. Всадники почти одновременно подскакали к телу. На еще молодом лице просто одетого и явно местного землероба застыло выражение ужаса. И никаких следов, и никакой крови. Мил спал с лица и потанул из тайных ножен серебряный нож, очерчивая другой рукой перед лицом круг светлого солнца. “Сгинь, сгинь”, - шептали его губы.

Дитрих, оглядев тропинку рядом с трупом, направил коня прямо на коня Мила и, подъехав вплотную, с размаху залепил тому затрещину. Мил перестал шептать и уставился на Дитриха.

- Спокойно, - тихим, вкрадчивым голосом произнес Дитрих. – Ты это чего?

- Так это, Дитрих, все как тот, этот, ну, книгочей княжий говорил. – Зубы Мила застучали было, но Дитрих угрожающе поднял руку для второй затрещины и дрожь как-то сама собою унялась, а руки засунули серебряный нож просто за пояс спереди. – Вся деревня мертвая, и стар, и млад, и не понять, от чего. Неужто нечисть снова вернулась?

- Не знаю я ничего про вашу нечисть, - с угрозой в голосе произнес Дитрих, - только несколько дней назад где-то здесь, скорее всего, пропал мой брат. И нечисть там это, разбойники, лешии или домовые, княжеская дружина или местные лесорубы, я найду его или тех, кто виновен в его гибели, - тут Дитрих остановился и нахмурился, - что это я? Не погиб он. Его найду. И уж тогда поквитаемся, не будь я конный арбалетчик его величества, хоть и в отставке. Ты, Мил Рославич, пойдешь за мной татя лесного выслеживать? Он тут наследил изрядно, не умеет по лесу ходить-то.

Пока нечаянный попутчик произносил эту речь, Мил порядком поуспокоился и решил, что того, кто убил человека, надо выследить обязательно и все доложить князю. Да и не бросать же одного в уже почти ночном лесу хоть и почти незнакомого, но храброго, и, по всему видать, хорошего человека? Решившись, Мил отчаянно мотнул головой, едем, мол. И два всадника, съехав с лесной дороги, канули в Гнилой Лес, двигаясь по следам неведомого убийцы.

Часть 3. Воин

Прошел час. Уже почти в кромешной тьме вдруг показался огонек. Огоньком светила небольшая избушка, срубленая на полянке посреди леса. Дитрих остановился как вкопаный, несколько мгновений рассматривал и избу, и поляну, затем начал привязывать к дереву коня. Мил поступил также. После того, как соратники, по знаку Дитриха, настрожив лук и арбалет, сделали полный круг вокруг поляны, стало ясно, что в избе имеется одно окно, через которое и льется свет, и дверь.

- Так, - начал Дитрих, - послушай-ка меня, друг Мил. Твое дело – все увидеть да князю доложить, а мое – о брате вызнать да выручить его. Посему действуем так: ты с луком садишся напротив окна. На всякий случай на тетиву положи стрелу серебряную. Если кто полезет в окно – стреляй. Услышишь, что дверь хлопнула после того, как я войду, значит, убили меня. Если я выйду – окликну по имени. Так вот, если дверь хлопнула, а ты имени своего, которого я не говорю сейчас и ты молчи, не слышишь, отвязывай коня и скачи к князю. Пусть дружину подымает. Понял?

- Чего ж, - насупился Мил, - только если их там больше трех – на смерть лютую идешь.

- Меня, Мил, друг мой, пятнадцать королевских лет и четыре войны не заломали, глядишь и сейчас, как это вы говорите, авось пронесет.

Мил смотрел в спину уходящего по широкому кругу – к стене с дверью, Дитриха. Он слышал тихий храп лошадей за спиной и вдруг явственно, до озноба по коже, осознал, что он, Мил, вместо того, чтобы сидеть и болтать сейчас с Любимом в теплом и сухом схроне, находится в глубине Гнилого Леса, с незнакомым чужаком, рядом – изба с неведомыми жителями, а на княжеской дороге лежит труп. Странная сказочность происходящего пробудила вдруг в Миле неуемное любопытство и, чуть ли не впервые за эти, проведенные рядом с Дитрихом, полдня он почуствовал, что это ЕГО. Родное, его, знаменитое Миловское любопытство, знакомое до жути и одури чувство. Так захотелось ему узнать, что же случится там, за светящимся слюдяным окошком, в небольшой избе со странным парнем Дитрихом и неведомыми хозяевами. И, позабыв про страх, Мил кинулся к окну, прикидывая, что обходящий поляну Дитрих дал ему фору и он должен успеть. И действительно, когда он смог различить происходящее внутри, дверь открылась и на пороге странного дома, громко хлопнув дверью, показался Дитрих Граубе.

Внутри изба оказалась перегорожена занавеской. Здесь, в передней части, рядом с печкой, спиной к Дитриху, за столом сидел человек и что-то писал. На хлопок двери он обернулся и широкая улыбка озарила его лицо.

- Здраствуй, брат Дитрих, - сказал человек у стола.

- Здраствуй, Людвиг, - ответил Дитрих. И что это ты здесь делаешь? Дома родные волнуются, сестры с ума сходят, а ты расселся тут.

- Ну что ты, - улыбка на лице Людвига сменилась выражением хищным и недобрым. Как же я могу заставить родных волноваться? А? – Последний звук Людвиг почти крикнул и занавеска отдернулась. За ней обнаружились все. Батяня, энергично потирающий руки, молодой Отто, крутящий в руках длинный и тонкий клинок и задумчиво поднявший глаза к потолку, Эльза с Гертрудой, собственно, занавеску и отодвинувшие, теперь бочком двигались к окну, здоровяк Ганс, тут же упершийся в Дитриха тяжелым взлядом и молчун Вольфганг на кровати, беззаботно покачивающий ногой над полом.

- Понимаешь, так долго служивший королю братец, - продолжил Людвиг, поднимаясь со стула и поворачиваясь к Дитриху лицом. Дитрих заметил, что взляд Людвига мимолетно скользнул по наконечнику заряженнной в арбалет стрелы и черты лица его расплылись снова в улыбке. Наконечник блистал цветом чистой стали.

- О чем это я? А! Понимаешь, так бывает только в сказке. Воин вернулся домой, а у него все живы почти, это в наше-то время, батя разбогател, все хорошо. Нет, мой родственничек, все не так просто. Жить с нами ты, к сожалению, не сможешь. Отпустить тебя мы тоже, извини, не отпустим. Почему, тебе знать не обязательно, можешь и не спрашивать.

- Ну а вот, к примеру, - начал Дитрих, - можно хоть узнать, что ж тогда вы меня прямо дома и не порешили? Сыпанули бы яду в пиво или сонного зарезали - и всех дел. – Мила, который уже чуть носом в слюду не вжался, поразило спокойствие Дитриха. Слов речи он не понимал, но видел, что эти многочисленные и незнакомые ему люди явно собирались убить его нового друга. Неужели сам Дитрих этого не чувствует?

- Ну, на это я отвечу, - Людвиг совершенно не по-человески блеснул красными вертикальными зрачками. - Опасно. Город, после штурма. Тут могли быть какие-то твои знакомые, возможно, благородные, которым ты сказал, куда идешь. НАМ, - это слово Людвиг сказал с особой интонацией, - лишнее внимание совсем не нужно. А так – пропал без вести. А я скоро вернусь домой с этой выдуманной торговли. Ты меня, братец, не нашел и сам пропал. Очень жаль. И, кстати, у меня есть вопрос. А где же мои доспехи, наручи и шлем, что наш батя дал тебе?

Спина одной из женщин закрыла окно и Мил не видел, что произошло дальше. Только слышал. Треньканье арбалетной тетивы, дикий рев, грохот сваленной мебели (кровать или стол, подумал Мил, натягивая тетиву до уха), звон столкнувшихся клинков и вопли. Вопль девицы, в сердце которой с полшага, пробив слюдяное оконце, вошла осиновая стрела с серебряным наконечником. Еще какие то совершенно животные, но явно мужские вопли изнутри. И тут тело, пронзенное стрелой Мила, рухнуло на пол и в проеме окна появилось прекрасное и невообразимо чудовищное одновременно лицо второй девки. На бледном лице сияли двумя немыслимыми звездами странные глаза с красными вертикальными зрачками. Они смотрели на него, а Мил понял, что смотрит в эти глаза, глаза нечисти лесной и не может оторваться. Пальцы выпустили лук и вторую, уже простую, честную стрелу и руки опустились вдоль тела. Кисть правой руки, опускаясь, зацепилась за серебро ножевого клинка и вдруг отпустило наваждение. Пока ведьма удивленно искала взгляд Мила снова, он нашарил рукоять и вырвал нож из-за пояса. Воинская выучка не подвела – клинок вонзился точно под левую грудь и еще один дикий девичий визг присоединился к остальным воплям. Окончательно решившись, Мил перемахнул оконце и оказался внути избы.

В центре, на сорванной занавеске, стоял Дитрих. В руках его блестел серебряный меч, острие которого уперлось в грудь напротив сердца Людвигу. Здоровый молодой мужик валялся у кровати с арбалетной стрелой в груди. Через отшелушенную серую краску наконечник светился серебром. Прямо в сердце пожилого дядьки торчал длинный кинжал – судя по цвету высовыющегося из спины кончика, тоже серебряный. Стол опрокинут, лежавший на кровати теперь валяется под ногами Дитриха с расколотым черепом и дыркой в груди. Опять таки с левой стороны. А самый молодой, игравшийся мечом, просто приколот к стене избы вторым кинжалом. Понятно, тоже прямо в сердце. “Вот это воин! - подумал Мил, - у нас так ни один в дружине не сможет”.

- А я у тебя мразь – душеед, и спрашивать ничего не буду, - меж тем тихо выговаривал Дитрих нечисти, - все мне про вас учитель рассказал. Семейка душеедов приобрела проблему – случайный родственник. Так вот. Погиб ваш Дитрих, хотя, какой он теперь ваш? Давно погиб. А ты талантливый, гад. Как ты догадался доспехи для рыцарей заклинать на такую черную погань, а? Мы с учителем год бились, пока на тебя не вышли. А сколько сил потратили, чтобы изделия твои сволочные по трем странам вылавливать. Догадался, где бати твоего подарочки? Спасибо тебе, что позвал на пир из меня родственничков своих Темными Дорогами. А то бы мне еще в город возвращаться, их кончать. Они, конечно, мелочевка, но зачистка – дело святое. Прощай, тварь! - тело, когда-то бывшее Людвигом, оказалось приколото к стене уже серебряным мечом, и дикий, нечеловеческий крик, в последний раз огласил окрестности.

Только сейчас Мил заметил, что крови нет вообще. Ни капли. А Дитрих уже деловито осматривал тела девиц, лежащих кучкой у окна. Потрогал рукоять ножа, торчащий из груди, повернулся к Милу и бросил:

- Очень неплохо для новичка.

- Дитрих, - несмело начал Мил, - а что…

- Я не Дитрих. Называй меня Торн.

- Торн, а что это? Кто эти люди?

- Душееды, а не люди. Не слышал, что ли? А, ты ж языка не понимаешь. Не мешай мне пока.

Дитрих – Торн подошел снова к центру избы и достал из-за пазухи какой-то мешочек. Бросив его на пол, он что-то шепнул и из мешочка повалил густой дым. Мгновение и дыма не стало, а рядом с Торном стоял небольшой сухонький старичек.

- Мастер, - Торн почтительно поклонился.

- Здраствуй, дедушка, - Мил почел за лучше поклониться тоже.

- Приветствую Вас, чада мои. Как ваши дела?

- Гнезда нет, мастер, - ответил Торн. - Я убрал всех.

- А он? - старец неожданной бойко подбежал к Милу и посмотрел на него снизу вверх.

- Двоих девок он кончил, - признал Торн. - По-моему, можно брать парня.

- Да ты что, - по-бабьи всплеснул руками старичок. - Как же ты ему позволил так рисковать?

- Ему не позволишь, - потупился Торн. - Сам прилез. Любопытная Барбара. Как нос не ему оторвали, сам не пойму.

- Согласен, - подумав, сказал дедок. – А любопытство в нашем деле – это хорошо. Да? – вдруг резко обратился он на Мила.

- Да, - пробормотал Мил, проваливаясь в сон. Сквозь накатывающую пелену сна он слышал далекий и все молодеющий голос: “Хорошо, что ты согласен. Надо кому-то бороться с нечистью.”

Эпилог

По дороге в Гнилом Лесу ранним утром двигалась странная кавалькада. Впереди, на боевом коне, ехал давешний русоволосый парень с арбалетом на плече, рядом и чуть сзади пешком шел наш герой в кольчуге, при мече и арбалете, ведя в поводу второго коня, на котором безмятежно спал воин княжеской дружины, без брони, но с луком и тулом стрел. Парень, активно жестикулируя свободной рукой, что-то говорил, а наш герой слушал и голова его опускалась все ниже.

- Торн, в городе ты действительно вел себя прекрасно. В городе, среди нечисти, ты был молодец. Но дальше? Грубейшие ошибки. Воины короля после пятнадцати лет службы умеют что угодно, но не читать. Что ты уперся в этот камень у моста? Дальше. Вмешательство в мысли этого юноши – неосторожно и слишком часто. Если бы эти твари не подбросили тебе, то есть Дитриху, трупа, который его, то есть Мила, отвлек, он бы обязательно скинул твои закляться. Сопротивляемость у него впечатляющая. Быстро он справился со страхом перед нечистью. Ценный будет кадр. Тут ты, что его заметил – опять молодец. Дальше. Когда Мил упомянул, что это может быть нечисть… Торн, сколько раз я учил изображать умеренный испуг и крутить перед лицом знак Солнца? Суеверие? Да. Не работает? Знаю. Но Дитрих должен быть суеверным, а потом перебороть страх и пойти искать брата. Не надо на меня так смотреть. Я знаю, ты хочешь сказать, что тебя никто, кроме него, не видел. Ты всегда можешь быть в этом уверен? Это не последнее твое задание, Торн, и провал из-за такой мелочи будет обиден. И главное. Торн, даже забыв то, что Дитрих – горожанин. Даже проигнорировав то, что, служа в кавалерии арбалетчиком, трудно научиться читать в лесу следы. Торн, ты искал их ночью! Люди не видят ночью, Торн, ты забыл? Особенно пригнутые травинки и поломанные веточки. Что ты на это скажешь?
- Я буду еще работать над собой, Мастер, - тихо ответил Торн.
- О! Место перехода! – неожиданно отвлекся тот. – Приготовься-ка.

И все трое исчезли прямо посреди дороги.

                                    Рассылка Ролевой курьер       Фестиваль Челкон